Новости » Мир 26 марта, 2019, 13:45 блоги
Бон суар: картинка-раскраска из Страсбурга
Ольга Герасимюк
журналист, телеведущая

Малыш в яркой коляске вдруг перестал сучить ножками, выпустил из ротика соску и выпучил свои круглые глазки с четким взрослым возгласом в них «да вы шоооо». Я проследила, куда он смотрит: а это его родители вдруг перестали толкать эту коляску, потому решили целоваться. Они делали это, как будто мир вокруг – это их кровать... Младенец, когда вырастет, точно будет иметь большие, как вот сейчас, круглые глаза, как пуговицы на пальто. Все спрашивают – в кого это он такой глазастый удался. Но ответ буду знать только я...

Сбоку послышался стон – «Ииииг, гииииии, иииииг»... Я закрыла собой младенца и скосила глаза в ту сторону. И это очень пожилой мсье в спортивных трусах сверху на штаны, глубоко перегнувшись вперед, как будто тянул за собой на лямке какой-то многотонный прицеп, бежал свою утреннюю порцию движухи. Слава тебе, Господи, и прости за мысли – согрешила! Где-то были у меня темные очки – надо одеть, чтобы как-то приглушить восприятие всего, что надвигается вместе с тем, как на градуснике столбик стремительно ползет вверх. Кстати, вокруг все уже в темных очках... И теперь мне ясно, отчего.

Тут вдруг на мою голову кто-то высыпал сверху корзину хвороста! Вверху, неведомо почему, бушевал (бушевала?) аист – она (он?), разрушая огромное гнездо и швыряя вниз палки, веточки и какое-то тряпье... Вокруг никого не было, чтобы выяснить причину... Ну, что может быть... Может быть найдено под подушкой чужое перо? Не такая ветка принесена для кладки... А у соседского аиста вон какое гнездо – на замечательной верхушке дерева, с таким вкусом увито темно-зеленым плющом. А здесь – как у его бабки, из эльзасского села! И еще и клокочет с грубым крестьянским акцентом!

Пару прутьев вместе с тем, что всегда можно ожидать с неба, если неосмотрительно сесть под птичьим гнездом, ляпнуло на ермолку кудрявого рыжего мальчишки, который обложился на скамейке нотами и, зажмурившись, репетировал на гитаре какую-то сложную с длинными синкопами мелодию... Он не обращал внимания на то, что с головы его стекало, ибо вот-вот должен был достичь катарсиса – тонкие звуки нарастали, закручивались змеиной спиралью и через мгновение должны были взорваться!

За ним подглядывал из-под лохматых бровей белый песик... Он вежливо сидел на зеленом пушистом коврике, постелила ему на лавке возле себя хозяйка. Вежливо и невозмутимо он выдавал себя за бабушкиного внучка, хорошего мальчика. Пас глазами из-под челки на роскошную ньюфаундлендшу, большую и недоступную мечту. Хозяйка, сложив ножки коленце к коленца, читала толстую и, видимо, очень правильную книгу, прикладывая к глазам время от времени бумажную салфетку. На соседней скамейке сидела тоже с книгой дама в красивой шляпке с черным суконным цветком на полях. В такой ходят к королеве. Черная шляпка, черные чулки, черное платье, черные закрытые туфли. Черный велосипед, прислоненный к скамейке... Мадам во всем черном передвигается по городу на черном велосипеде. Наверное, на ее балконе цветут черные розы и смотрит сверху на людей черный кот. Мадам сидит здесь, не поднимая глаз, улыбается загадочно в книжку. А вокруг под музыку рыжего в ермолке все загорается цветами, словно кто-то раскрашивает книжку-раскраску.

Только что на клумбах высадили пламенно-красные бегонии... Натыкали рядом неизвестных синих цветков, белых маргариток. Такие суровые дядьки в зеленых комбинезонах. Тычут и оглядываются на мадам, тычут и оглядываются. Один сбегал куда-то и пригнал обратно с тачкой желтых нарциссов. Дотыкал еще желтого. Закурил. Задумался. Или ждал приказа... Я бы сказала, что хотела бы еще немного сиреневого. Но в кадр как раз вкатилась на коляске очень пожилая дама в ярко-сиреневом жакете и красных чулках. Сумочка у нее была неонового розового цвета. Госпожа примостилась в углу этой картины, лукаво улыбнулась и застыла, закрыв глаза темными очками, как все здесь, и подставила лицо под потоки солнечного света. Он лился с неба, будто там кто-то опрокинул бидон со свежим солнечным светом, предназначенным для транспортировки в какое-то совсем еще забытое Богом и замерзшее место, чтобы разлить немного горячего на те закоченевшие буераки... Все досталось этим счастливчикам, которым и так все досталось... И даже аисты у них не улетают в теплые края...

Кстати, я еще ничего не сказала о небе! А там просто по-помытому, по-чисто-синему кто-то проволок мешок с мукой. Вероятно, задел за какую-то звезду на рассвете, продрав дыру и тянется теперь через все небо мучная дорожка, белая-пребелая. Именно из лучшей муки там, вверху, и выпекают наших журавлей. И запускают в Украину клиньями. Поэтому обычай встречать их у нас дома, выпекая журавлей из теста в равноденствие, когда они до нас долетают, – это не просто так, наобум. Это древнее знание о том, как и из чего Бог создает журавлей.

Из чего он создает нас – об этом было в начале этих заметок. Из обычных поцелуев и объятий. Для того, чтобы усилить их химическую реакцию, Он напускает на бархатную гладь озера вон тех белых лебедей. Они выходят в плавание, как мощная пушистая эскадра, флагман разгоняется и бежит по поверхности к берегу, отряхивается и садится на зеленой траве к парочке, которая просто лениво валялась, засыпая, а теперь начала осмысленно обниматься, восторженно глядя на утомленного лебедя. А он и не против. Ждал свою подружку, которая тоже высадилась на берег, обтрусилась и вразвалку потопала к нему. Бог показывает «на пташках»: когда в телах зашевелились какие-то щекотливые потоки, это ваше время, не оглядывайтесь – присмотритесь к тому, кто валяется рядом. Вполне возможно, что он может пригодиться для жизни в любви до гроба... Нет, случаются и ошибки, конечно. Но разве кто-то давал гарантию? Все книги и все драмы в мире об этих ошибках. Кто сказал, что любовь – это точная наука. В ней вообще нет никаких правил. Только наслаждение и трепет. Их хватает на всю жизнь вспоминать, когда бредешь после всего по миру совсем одиноким...

От одиночества Бог делает чего-то особенно доброго и пускает на землю собак. Вот старый лабрадор выгуливает свою также старую хозяйку, тянет ее на поводке куда-то и она, махонькая, в пальто точно в тон его масти, летает послушно за ним, куда бы он не дернулся понюхать что-то под кустом.

Старушка полностью доверила ему свой путь, а сама трещит по телефону с какой-то, видимо, подруженцией, умело и привычно обходя встречные деревья. За этой парочкой я и побрела: по улице Гуно, на улицу Вебера, потом на Бетховена, а дальше на Моцарта. Не знаю, почему пес выбрал именно этот маршрут, но концепция мне подходила...Напев на каждой из улиц соответствующие отрывки, я сказала лабрадору вдогонку: Ви, мсье! Приеду и сяду за фортепиано... Мама давно красноречиво поглядывает на мою старенькую «Украину»...

Лабрадор потащил свою даму куда-то во двор, и я осталась одна. Но тут из дома вышла еще парочка. Пес джек рассел, выпрыгивая молоденьким козликом, вытащил из дома еще одну одинокую личность. Неожиданно уже стемнело. Личность уже выработала средство от посягательства песика на свое смакование одиночества – она включила на песике ошейник, который засветился неоновым зеленым светом, отцепила его от поводка, счастливо глубоко вдохнула свежий воздух с его феромонами, прикрыла веки и медленно тронулась, включив в себе свою личную музыку. Песик еще мгновение стоял и думал. Пронзительно зеленый нимб светился вокруг его умной головы, и через мгновение святой Джек Рассел, сделав один из своих коронных прыжков, улизнул из вида. В парке, уже тянувшем на себя темное одеяло, теперь носились странные зеленые огоньки, закручивались в спираль, задерживались под кустами, стремительно взлетали вверх и рисовали резкую прямую вдоль озера...

Людей вокруг уже не было. Только большие часы на Дворце Жозефины пробили восемь раз, как здесь все опустело. (А, может, здесь ничего и не происходило, и все это мне привиделось). Большие желтые фонари висели над головой, как колония полных лун – отсюда они, видимо, разлетались в эту пору в различные небеса, под которыми кто-то будет смотреть на золотой круглый далекий фонарь, каждый на свой, и будет ощущать привычное волнение, и скажет кому-то в трубку: «А я думаю, чего мне так мучительно на душе? Аж глянула – так полнолуние же! Я всегда в полнолуние, становлюсь точно ведьма...».

Луны заманивали меня по аллее дальше и дальше в пахучий бархат парковой тьмы. Впереди меня шла длинная, вся в черном, в длинной юбке моя тень. Потом останавливалась, уменьшалась, ждала, пока я пройду, забегала мне за спину – и снова выплывала и удлинялась впереди. «Угомонись уже»,– сказала я ей и вдруг заметила, что мы не одни. На скамейке сидела огромная гора... Точнее, она не помещалась на скамейке, а только примостилась частью гигантского туловища. Формы у горы не было – этот Кто-то был похож на гигантское живое тесто, которое уже выползло из макитры и теперь пухло и всходило вширь и ввысь на этой скамейке, сползало с нее. Наверное мужчине немного досаждала эта его прекрасная инаковость, поэтому его время для прогулки наступало именно теперь, когда никто не ходит и не глазеет на него, и не сравнивает с тестом, выползшим из макитры. Мы с тенью восторженно поздоровались и ушли, чтобы не мешать ему всходить и пухнуть. А где-то уже через несколько минут спинами услышали в ответ ласковое и мягкое, сдобное, ванильное «бон суари, мадам...».

Бон суари...

Редакция не несет ответственности за мнение, которое авторы высказывают в блогах на страницах ZIK.UA.

* Если Вы заметили ошибку в тексте новости, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter.
реклама
больше новостей
Top
2019-04-22 13:40 :46