четверг, 14 сентября, 2017, 17:48 Человек
Психолог-волонтер: Если сознательный солдат совершает самоубийство – не странно ли это?

По официальным данным, за прошедший год количество небоевых потерь среди участников АТО превысило количество боевых. Больше всего погибших не в сражениях – суицидах.

Почему такая тревожная статистика? И все ли самоубийства являются самоубийствами? Научилось ли наше общество жить в условиях войны? Способствует ли оно возвращению защитников в мирную жизнь? Что чувствуют парни после фронта и на что следует обратить внимание, чтобы не допустить трагедии? – в разговоре корреспондента ИA ZIK с психологом-волонтером Светланой Булкой, которая стала автором проекта «Живая книга», в рамках которого в образовательных учреждениях проводятся встречи с бойцами АТО.

Світлана Булка. Фото: ZIK
Светлана Булка. Фото: ZIK

«Военным нужно придать смысл их пребывания там»

Поражает, что по состоянию на начало июня 2017 всего около 500 случаев самоубийств среди участников АТО, из них 40 касаются Львовской области. Почему такая тревожная статистика?

– Что такое суицид? Это кризисное психическое состояние, которое просто так не возникает. Я общалась с военными на эту тему. Они сказали, что количество самоубийств военных не превышает число самоубийств гражданского населения, даже несколько меньше.

Общественно-политическая ситуация влияет как на военных, так и на гражданских. Когда военный возвращается сюда, у него есть определенные ожидания. В разы реинтеграция военного успешнее, если в соответствии настроенное общество. А наше общество настроено на встречу военных? Абсолютно нет. Бывают случаи, когда звучит фраза: «Я тебя туда не посылал».

А ребята не хотят чего-то особенного. Им нужно придать смысл его пребывания там. Должно быть массовое общественное признание. Здесь играют роль награждения, поименное оплакивание потерь всем обществом, траурные дни.

Вспомним и пирамиду Маслоу, основой которой являются базовые социальные потребности.

На войну идут разные люди. Мотивированные затем поворачиваются и выкручиваются. Например, бывшие военные открывают пиццерии, объединяются.

Есть отдельная категория – боевое товарищество. Это нечто особенное, не менее важное, чем родственные связи. Есть побратим, на которого он полагался и который показал себя там, в экстремальной ситуации. Ощущение там идут заостренные, все лишнее отметается. Там есть правдивые, настоящие отношения. Когда ребята возвращаются, отношения и проблемы здесь, по сравнению с тем, что там, – это эрзац.

Ребята возвращаются оттуда с обостренным чувством справедливости. Есть ли возможность его здесь реализовать? Это сложно.

Семья должна стать внутренним ресурсом. Работает ли у нас кто-то серьезно с семьями? Поэтому, семья, вместо стать внутренним ресурсом, иногда становится травмирующим фактором.

Когда я раньше делала материал на тему самоубийств военных, ветеранов АТО, читатели писали отзывы, что есть и такие случаи, когда гибель или убийство военного выдают за самоубийство. Не следует  ли такое отбрасывать?

– Конечно. Хотя это на уровне догадок. Слишком много таких случаев. Это между собой муссируется в волонтерской, ветеранской среде: если совершает самоубийство мотивированный, сознательный, идейный человек – не удивительно ли это? Много знаков вопроса...

В таких случаях государство не оказывает помощи семьям.

– Где дело касается средств – это очень узкая тропинка. Там ищутся варианты, как эти средства сэкономить. Но разве это способ, где стоит экономить? Вопросов много. Опять возвращаемся к тому, является ли общественно-политический строй благоприятным. Нет. И это тоже – фактор.

«Когда кардинально меняется поведение человека, нужно обратить внимание»

Какие люди относятся к зоне риска по склонности к суициду?

– Суицид, прежде всего, может совершить человек, которому не хватает общения, не хватает людей, с которыми он может проговорить о том, что у него наболело, который чувствует свою изолированность.

Человек становится замкнутым, старается отдать свои долги – не только денежные, в определенной степени чувствует себя виноватым. Становится таким себе «человеком в футляре». Происходит абсолютное изменение поведения. Бывает и такое, когда человек, решивший осуществить это, – она становится суетливой, его везде много.

Львовщина отличается от других регионов религиозностью. Это является определенным сдерживающим фактором.

Когда кардинально меняется поведение человека, нужно, чтобы кто-то на это обратил внимание.

Часто ребята после плена говорят: хотели бы что-то забыть, но не могут. Тогда я им напоминаю: не делайте этого. Нужно найти кого-то, кому вы можете проговорить это столько, сколько нужно. Если же отгородить в закоулках своей памяти запечатленное горе, оно в любую неподходящую минуту обязательно выстрелит. Травмирующие воспоминания проработаны тогда, когда о них вспоминаешь, а они не вызывают у тебя никаких эмоций.

Госпожа Светлана, кто лучший психолог для солдата на фронте?

– Прежде всего, круг собратьев. Далее отмечается важность заместителей командиров по морально-психологическому обеспечению. Это есть первичная психологическая помощь на поле боя. Вижу разницу там, где работали капелланы. Особенно в самый сложный первый год войны, где работали капелланы, было очень много хороших отзывов. В 2015 году я предложила помощь ребятам, которые находились в реабилитационном центре областной психиатрической больницы. Для них было серьезным травмирующим фактором, когда на востоке были бои, а тут ... Приходилось объяснять, что это туристический масс-маркет.

Параллельная реальность?

– Это не то что параллельная реальность, это абсурд. В одной стране такие полюса. Это какое-то зазеркалье. Тогда я им начала показывать Львов, который их любит. Договаривалась с кафе, рассказывала интересные вещи. Когда мы ходили по городу, обязательно шли в гарнизонный храм. Я всегда говорила: ребята, что бы у вас не случилось, приходите сюда.

Світлана Булка. Фото: ZIK
Светлана Булка. Фото: ZIK

«У каждого своя война, у каждого свой плен»

Возможно, причину большого количества самоубийств следует искать еще в том, что в военкоматах нет тщательного отбора кандидатов на военную службу? Если в 2014 году принимали всех подряд, продолжается ли это и до сих пор?

– Я сама сталкивалась с такими случаями. Представьте себе: человек со своими психологическими проблемами, неустроенностью личной травмой попадает в ад войны. Когда он вернулся сюда, он создал ад дома, причем, для любимой мамы. Он не мог овладеть собой, но и не почувствовал потребности профессионального общения с психологом.

Я говорила этой маме: раз ваш ребенок не пойдет к психологу, вы должны стать той первичной психологической помощью. Я на бытовом уровне давала ей рекомендации.

На четвертом году войны налажена ли и работает ли система психологической помощи в армии, после возвращения бойца домой? Работает ли это четко, как часы?

– Все это сейчас разрабатывается и не приобрело нужных масштабов. Нет видения на государственном уровне. Хороших специалистов готовит кафедра морально-психологического обеспечения деятельности войска Академии сухопутных войск. Они уже на полигонах готовят людей к тому, как они будут возвращаться к мирной жизни. Чем больше человек будет подготовлен, тем меньше будет недопониманий и боли. Хотя боль будет в любом случае.

Социум наш очень разный, и очень малый процент людей, присутствующих в войне. Тем хуже для социума. В любом случае, общество больно войной.

Главная роль в том, чтобы вернуть отца, мужа к мирной жизни, принадлежит семьям. Как распознать близким людям посттравматический синдром, как помочь?

– Фактически все ребята, возвращающиеся с войны, травмированы. Но не обязательно всем нужен психолог. Есть разный уровень психологической упругости, запас прочности. В любом случае с лишними расспросами лезть не стоит. Должно быть активное слушание, если он хочет говорить. И ни в коем случае не успокоение, чтобы не преуменьшать то, в чем он был, а ты не был. Почему парни склонны больше общаться с собратьями – потому что они в одинаковых берцах шли одним путем.

Если алкоголь присутствует каждый день – это мощный звонок.

Надо научиться замечать что-то хорошее в повседневной жизни. Я общалась с человеком, который прошел тяжелый плен первого лета войны. Он фактически был прикован к постели, но говорил: «Я теперь много радуюсь. Утром смотрю в окно – светит солнышко. Радуюсь, что я его вижу, потому что было время, когда я сидел в яме и его не видел. А еще я это солнышко вижу потому, что мне глаза не выкололи».

Нужно формировать маленькие семейные победы, семейные радости, окружить любовью.

Какова специфика возвращение к нормальной жизни бойцов после плена?

– Плен бывает разный, но это очень мощная травма – в зависимости от того, что человек прошел. У каждого своя война, у каждого свой плен. Но то, что с такими людьми нужно работать психологу – это однозначно. Чтобы этот травматизирующий опыт перевести в жизненную историю: мне это испытание было дано, и я его прошел. Если я это все прошел, мне по силам преодолеть и все последствия.

Предоставляется ли такое психологическое сопровождение бойцам после плена, или они оставлены на произвол судьбы – на собственные семьи?

– Не могу говорить об этом, потому что это конфиденциальные вещи. Бывает по-разному.

«Кое-где о войне даже неприлично говорить»

Научилось ли украинское общество жить в условиях войны?

– А кто наше общество готовит? Никто. Возникла идея – совместить военных и школьную среду. Основали проект «Психологические аспекты военно-патриотического воспитания «Живая книга». Начали делать это во львовских школах и в вузах. Я модерирую эти встречи в школах как психолог. Со мной приходит кто-то из бойцов. Каждый тезис он подкрепляет своими жизненными историями. Солдаты – очень мощные учителя. Мы приходим и рассказываем: война – это не романтика, не приключение, а это ужас, боль и потеря боевых побратимов. Первый бой – рубикон, когда очень сложно себой владеть.

Світлана Булка. Фото: ZIK
Светлана Булка. Фото: ZIK

Сейчас дети понятия не имеют, что такое настоящие товарищеские отношения. Большой процент детей – непринятых, отвергнутых. Солдат рассказывает детям, что такое боевое товарищество. Это, когда ты ранен и тянешь на себе тяжелораненого товарища, рискуя своей жизнью. Солдаты отмечают: это уже на всю жизнь. Когда тебе хоть среди ночи позвонит боевой побратим – ты сделаешь все для него. И это дорогого стоит.

В одной из школ были ребята, которые делали селфи на высотках с опасностью для жизни. Когда мы собрали книги для раненых во львовском госпитале, я взяла этих детей, склонных к девиантному поведению. Мы пошли сначала в гарнизонный храм, почтили ребят, которые ушли в мир иной. Потом пошли в «Книжную сотню», взяли ящики с книгами и пошли в госпиталь. Школьники помогли девушкам «Книжной сотни» разносить книги по палатам. Когда вышли эти школьники, я им сказала: «Вот ты ловил адреналин, рисковал жизнью бессмысленно, а теперь ты видишь тех людей, которые рисковали своей жизнью ради тебя – чтобы ты в мирном месте мог спокойно утром идти в школу, возвращаться домой и быть уверенным, что твой дом стоит. Имеешь ли ты право именно так распоряжаться своей жизнью?». Это был мощный воспитательный момент.

Так мы формируем общество завтрашнего дня. А солдаты, когда видят глаза этих детей, понимают смысл своего пребывания там.

Начат проект «Университет и война» – встречи студентов с ветеранами АТО. Как я мотивировала бойцов к участию в проекте: ваша личная история – важная часть новейшей истории Украины. Практически все ребята согласились на это интервьюирование.

Для бойцов, которые возвращаются, нужны реинтеграционные мероприятия.

«Пришлось воевать с львовскими властями, чтобы установить табличку Герою»

Что больше всего ранит бойца после возвращения в мирную жизнь? Кое-кто говорит: мы воевали, а тут ничего не меняется или меняется очень медленно...

– Им тяжело понять обособленность в обществе. Вы знаете, кое-где о войне даже неприлично говорить...

Хочу сказать, что установить табличку памяти погибшим героям во Львове очень сложно. Такая история случилась с медиком Тарасом Стельмахом, который погиб под Иловайском летом 2014 года, сопровождая раненых в санитарной машине. Речь шла об установлении в таблице на фасаде школы, где он учился (теперь гимназия «Престиж»). Была целая война с нашей властью. Это был 2015 год. Мы обратились в июне, а решился вопрос аж в декабре, и в январе устанавливали. Мне было удивительно, когда все было согласовано, но никак не могли пройти последнюю комиссию.

В августе этого года ОО «Мемориал», присоединились и другие ОО, подали письмо городскому председателю Андрею Садовому, председателю ЛОГА Олегу Синютке с просьбой упростить алгоритм изготовления этих табличек. Должна быть унифицированная табличка. Когда обращается семья или школа – в течение трех месяцев должно быть установлено.

Сейчас пропагандируется военно-патриотическое воспитание. А для установки таблички нужна целая проектная документация. Пройти все управление и комиссии – довольно сложно.

Порой кажется, что быть действительно небезразличным, понять всю боль могут только люди, которых война коснулась непосредственно, чьи родственники были или есть в зоне АТО?

– Я от нескольких бойцов слышала: «Здесь бы все менялось в разы быстрее, если бы из каждой семьи кто-то ушел на войну». Дело в том, что у меня из семьи никто не был на войне. Тем не менее, так случилось: Майдан, война, и все пошло само собой. И я знаю целый ряд таких людей.

Беседовала Наталья Шутка,
ИA ZIK

Редакция не всегда разделяет позицию авторов публикаций.
* Если Вы заметили ошибку в тексте новости, выделите ее и нажмите Ctrl + Enter.
реклама
больше новостей
2017-09-20 21:16:08